Марго Па (margopa) wrote,
Марго Па
margopa

о смерти в раю

Хантер С. Томпсон. «Ромовый дневник»

Цитаты:

 

 «Нельзя идти по жизни, никогда не сдавая ни дюйма – нигде и никак»

 

Мы все проходим по одним и тем же проклятым местам, занимаемся одной и той же чертовщиной, которой люди уже пятьдесят лет маются, и все ожидаем, что вот‑вот что‑то случится. То есть – я бунтарь, я не прогибаюсь… и где же моя награда?

– Ты мудак, – пробормотал я. – Нет никакой награды. И никогда не было.

 

Подобно большинству остальных я был искателем, человеком действия, оппозиционером, а порой тупым скандалистом. Мне никогда не хватало времени хорошенько подумать, но я чувствовал, что инстинкт ведет меня верным путем. Я делил с другими оптимизм скитальца на тот счет, что кое-кто из нас действительно прогрессирует, что мы избрали честную дорогу и что лучшие неизбежно доберутся до вершины.

В то же самое время я разделял и мрачное подозрение, что жизнь, которую мы ведем, безнадежное предприятие, а мы – всего лишь актеры, дурачащие сами себя в процессе бессмысленной одиссеи. Именно напряжение между двумя этими полюсами – неугомонным идеализмом с одной стороны и ощущением неминуемого рока с другой – и держало меня на ногах.

 

…в глубине души мне не хотелось ничего, кроме чистой постели, светлой комнаты и чего‑то устойчивого, что можно называть своим хотя бы до тех пор, пока я сам от этого не устану. У меня росло жуткое подозрение, что я наконец перевалил через гребень, и самым худшим во всем этом деле было то, что я не чувствовал совсем никакой трагедии, а лишь усталость и что‑то вроде комфортной обособленности.

 

…Независимо от того, как мне хотелось всех тех вещей, на покупку которых требовались деньги, какой‑то дьявольский поток нес меня в противоположном направлении – к анархии, бедности и безумию. Таким образом рассеивалась дурманящая иллюзия, что человек может прожить достойную жизнь, не сдавая себя в наем в качестве Иуды.

 

…Я хотел всего, хотел очень быстро – и никакое препятствие не было достаточно серьезным, чтобы меня отвадить. С тех пор я усвоил, что некоторые вещи на самом деле больше, чем кажутся на расстоянии, и теперь я уже не был уверен, что именно я должен получить или даже что я действительно заслужил. Я не гордился тем, что это усвоил, но никогда не сомневался, что знать это стоило.



  

Почему пуэрториканцы покидают Пуэрто‑Рико?

 

…Мне пришло в голову, что подлинная причина, почему эти люди уезжали с острова, в целом та же, почему я уехал из Сент‑Луиса, бросил университет и послал к черту все те вещи, которые мне предполагалось хотеть, – а на самом деле, все те вещи, которые я был обязан хотеть, – на самом деле, хранить их и удерживать.

 

…Невесть как они обретали уверенность, что, убравшись отсюда к черту, найдут что‑то лучшее. Они слышали слово, то самое дьявольское слово, что заставляет людей впадать в противоречие с желанием двигаться дальше.

Йемон идеально уловил их настрой. На двадцати шести страницах он зашел много дальше рассказа о том, почему пуэрториканцы отчаливают в Нью‑Йорк; в конечном итоге вышел рассказ о том, почему человек покидает дом вопреки самым дохлым шансам на удачу… Некоторые беседы увлекали, другие трогали – но сквозь все проходила красная нить, первопричина, тот факт, что в Нью‑Йорке у них могла оказаться надежда, а в Пуэрто‑Рико у них никакой надежды попросту не было.

 

 

…Правя вдоль берега, я вспомнил, как нравились мне утренние часы, когда я только‑только приехал в Сан‑Хуан. Было что‑то свежее и бодрящее в этих первых часах карибского дня, предвкушение чего‑то радостного, что ждет тебя, может статься, просто на улице или за первым же поворотом. Всякий раз, как я оглядывался на те месяцы в попытке отделить славные времена от скверных, я неизменно вспоминал те утренние часы, когда у меня случалось раннее задание – когда я занимал у Салы машину и с ревом несся по широкому, окаймленному деревьями бульвару. Я вспоминал, как маленькая машинка подпрыгивала подо мной, как солнце внезапно жарило лицо, когда я выскакивал из тени на светлую полосу; вспоминал белизну рубашки и как шелковый галстук хлопал на ветру; вспоминал беспорядочное нажатие педали газа и внезапную смену полос – скорей бы обогнать грузовик и успеть на зеленый свет.

Дальше свернуть на подъездную аллею и ударить по скрипучим тормозам, сунуть пресс‑карточку под нос охраннику и оставить машину на ближайшем участке с табличкой «Парковка запрещена». Скорее в вестибюль, стянуть плащ и остаться в новехоньком черном костюме, покачивая фотоаппаратом, пока угодливый клерк звонит моему клиенту за подтверждением встречи. Затем вверх на плавном лифте к номерам – радушное приветствие, высокопарная беседа и кофе из серебряного кофейника, несколько торопливых снимков на балконе, рукопожатие с широкой ухмылкой. Наконец вниз на лифте – и топать восвояси.

По пути в редакцию с полным карманом заметок остановиться у одного из ресторанчиков прямо на пляже ради толстого гамбургера с пивом; сидя в тени, читать газеты и размышлять над безумием новостей – или откинуться на спинку стула, похотливо ухмыляясь по поводу завернутых в яркие ткани задниц и грудей, прикидывая, на скольких до конца недели еще удастся наложить лапы.

Такими бывали славные утренние часы, когда солнце было горячим, а воздух – прохладным и многообещающим, когда Реальный Бизнес казался на самой грани зарождения, и я чувствовал, что если двинусь чуть‑чуть быстрее, то успею поймать то яркое и ускользающее, что всегда самую малость впереди.

Затем наступал полдень, и утро увядало, как полузабытое сновидение. Пот становился сущим мучением, и остаток дня был загажен мертвыми останками всего того, что могло случиться, но не выдержало пекла. Когда солнце достаточно разогревалось, оно выжигало все иллюзии, и я видел Пуэрто‑Рико в его подлинном свете – дешевым, унылым и показным. Ничего хорошего там в принципе не ожидалось.

Порой в сумерки, когда ты старался расслабиться и не думать про общий застой, Мусорное Божество собирало пригоршню тех приглушенных утренних надежд и болтало ими где‑то у самого порога досягаемости; качаясь на ветру, они звучали как нежные стеклянные колокольца, напоминая о том, за что ты никогда толком не хватался и уже никогда не ухватишься. Единственным способом отбросить этот дурманящий образ было болтаться где‑то до темноты и травить призраков ромом.

 

…Звуки сан‑хуанской ночи плыли по городку сквозь слои влажного воздуха; звуки жизни и движения, пока одни люди к чему‑то готовились, а другие бросали попытки, звуки надежды и звуки стойкости – а поверх всех этих звуков тихое, смертоносное тиканье тысяч голодных часов, одинокий звук времени, что течет всю долгую карибскую ночь.



 

Дневник - это, наверно, лучшее из прочитанного за последнее время.  А может быть, просто возраст и вехи совпали. Не знаю.
Захотелось написать свой - Винный.
И еще задумалась над тем, что настоящая трагедия будет написана, если ни один из героев не умрет. Смерть в литературе такой же дешевый трюк, как в рекламе  дети и животные. Если найду такую книгу, она и станет моей настольной писательской Библией.
В Дневнике смерть Лоттермана и превращение героя и бунтаря в беглого убийцу очень к месту, но я все же до последнего верила, что Томпсону удастся вытянуть весь роман на столь высокой ноте трагизма, не прибегая к убийству, как к финальному аккорду.
P.S.
Трагедия - это то, что с человеком делает жизнь, и все мы получим смерть в эпилоге, но эпилоги ведь можно и не читать...
Tags: литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments