Марго Па (margopa) wrote,
Марго Па
margopa

о смерти в раю

Хантер С. Томпсон. «Ромовый дневник»

Цитаты:

 

 «Нельзя идти по жизни, никогда не сдавая ни дюйма – нигде и никак»

 

Мы все проходим по одним и тем же проклятым местам, занимаемся одной и той же чертовщиной, которой люди уже пятьдесят лет маются, и все ожидаем, что вот‑вот что‑то случится. То есть – я бунтарь, я не прогибаюсь… и где же моя награда?

– Ты мудак, – пробормотал я. – Нет никакой награды. И никогда не было.

 

Подобно большинству остальных я был искателем, человеком действия, оппозиционером, а порой тупым скандалистом. Мне никогда не хватало времени хорошенько подумать, но я чувствовал, что инстинкт ведет меня верным путем. Я делил с другими оптимизм скитальца на тот счет, что кое-кто из нас действительно прогрессирует, что мы избрали честную дорогу и что лучшие неизбежно доберутся до вершины.

В то же самое время я разделял и мрачное подозрение, что жизнь, которую мы ведем, безнадежное предприятие, а мы – всего лишь актеры, дурачащие сами себя в процессе бессмысленной одиссеи. Именно напряжение между двумя этими полюсами – неугомонным идеализмом с одной стороны и ощущением неминуемого рока с другой – и держало меня на ногах.

 

…в глубине души мне не хотелось ничего, кроме чистой постели, светлой комнаты и чего‑то устойчивого, что можно называть своим хотя бы до тех пор, пока я сам от этого не устану. У меня росло жуткое подозрение, что я наконец перевалил через гребень, и самым худшим во всем этом деле было то, что я не чувствовал совсем никакой трагедии, а лишь усталость и что‑то вроде комфортной обособленности.

 

…Независимо от того, как мне хотелось всех тех вещей, на покупку которых требовались деньги, какой‑то дьявольский поток нес меня в противоположном направлении – к анархии, бедности и безумию. Таким образом рассеивалась дурманящая иллюзия, что человек может прожить достойную жизнь, не сдавая себя в наем в качестве Иуды.

 

…Я хотел всего, хотел очень быстро – и никакое препятствие не было достаточно серьезным, чтобы меня отвадить. С тех пор я усвоил, что некоторые вещи на самом деле больше, чем кажутся на расстоянии, и теперь я уже не был уверен, что именно я должен получить или даже что я действительно заслужил. Я не гордился тем, что это усвоил, но никогда не сомневался, что знать это стоило.



  

Почему пуэрториканцы покидают Пуэрто‑Рико?

 

…Мне пришло в голову, что подлинная причина, почему эти люди уезжали с острова, в целом та же, почему я уехал из Сент‑Луиса, бросил университет и послал к черту все те вещи, которые мне предполагалось хотеть, – а на самом деле, все те вещи, которые я был обязан хотеть, – на самом деле, хранить их и удерживать.

 

…Невесть как они обретали уверенность, что, убравшись отсюда к черту, найдут что‑то лучшее. Они слышали слово, то самое дьявольское слово, что заставляет людей впадать в противоречие с желанием двигаться дальше.

Йемон идеально уловил их настрой. На двадцати шести страницах он зашел много дальше рассказа о том, почему пуэрториканцы отчаливают в Нью‑Йорк; в конечном итоге вышел рассказ о том, почему человек покидает дом вопреки самым дохлым шансам на удачу… Некоторые беседы увлекали, другие трогали – но сквозь все проходила красная нить, первопричина, тот факт, что в Нью‑Йорке у них могла оказаться надежда, а в Пуэрто‑Рико у них никакой надежды попросту не было.

 

 

…Правя вдоль берега, я вспомнил, как нравились мне утренние часы, когда я только‑только приехал в Сан‑Хуан. Было что‑то свежее и бодрящее в этих первых часах карибского дня, предвкушение чего‑то радостного, что ждет тебя, может статься, просто на улице или за первым же поворотом. Всякий раз, как я оглядывался на те месяцы в попытке отделить славные времена от скверных, я неизменно вспоминал те утренние часы, когда у меня случалось раннее задание – когда я занимал у Салы машину и с ревом несся по широкому, окаймленному деревьями бульвару. Я вспоминал, как маленькая машинка подпрыгивала подо мной, как солнце внезапно жарило лицо, когда я выскакивал из тени на светлую полосу; вспоминал белизну рубашки и как шелковый галстук хлопал на ветру; вспоминал беспорядочное нажатие педали газа и внезапную смену полос – скорей бы обогнать грузовик и успеть на зеленый свет.

Дальше свернуть на подъездную аллею и ударить по скрипучим тормозам, сунуть пресс‑карточку под нос охраннику и оставить машину на ближайшем участке с табличкой «Парковка запрещена». Скорее в вестибюль, стянуть плащ и остаться в новехоньком черном костюме, покачивая фотоаппаратом, пока угодливый клерк звонит моему клиенту за подтверждением встречи. Затем вверх на плавном лифте к номерам – радушное приветствие, высокопарная беседа и кофе из серебряного кофейника, несколько торопливых снимков на балконе, рукопожатие с широкой ухмылкой. Наконец вниз на лифте – и топать восвояси.

По пути в редакцию с полным карманом заметок остановиться у одного из ресторанчиков прямо на пляже ради толстого гамбургера с пивом; сидя в тени, читать газеты и размышлять над безумием новостей – или откинуться на спинку стула, похотливо ухмыляясь по поводу завернутых в яркие ткани задниц и грудей, прикидывая, на скольких до конца недели еще удастся наложить лапы.

Такими бывали славные утренние часы, когда солнце было горячим, а воздух – прохладным и многообещающим, когда Реальный Бизнес казался на самой грани зарождения, и я чувствовал, что если двинусь чуть‑чуть быстрее, то успею поймать то яркое и ускользающее, что всегда самую малость впереди.

Затем наступал полдень, и утро увядало, как полузабытое сновидение. Пот становился сущим мучением, и остаток дня был загажен мертвыми останками всего того, что могло случиться, но не выдержало пекла. Когда солнце достаточно разогревалось, оно выжигало все иллюзии, и я видел Пуэрто‑Рико в его подлинном свете – дешевым, унылым и показным. Ничего хорошего там в принципе не ожидалось.

Порой в сумерки, когда ты старался расслабиться и не думать про общий застой, Мусорное Божество собирало пригоршню тех приглушенных утренних надежд и болтало ими где‑то у самого порога досягаемости; качаясь на ветру, они звучали как нежные стеклянные колокольца, напоминая о том, за что ты никогда толком не хватался и уже никогда не ухватишься. Единственным способом отбросить этот дурманящий образ было болтаться где‑то до темноты и травить призраков ромом.

 

…Звуки сан‑хуанской ночи плыли по городку сквозь слои влажного воздуха; звуки жизни и движения, пока одни люди к чему‑то готовились, а другие бросали попытки, звуки надежды и звуки стойкости – а поверх всех этих звуков тихое, смертоносное тиканье тысяч голодных часов, одинокий звук времени, что течет всю долгую карибскую ночь.



 

Дневник - это, наверно, лучшее из прочитанного за последнее время.  А может быть, просто возраст и вехи совпали. Не знаю.
Захотелось написать свой - Винный.
И еще задумалась над тем, что настоящая трагедия будет написана, если ни один из героев не умрет. Смерть в литературе такой же дешевый трюк, как в рекламе  дети и животные. Если найду такую книгу, она и станет моей настольной писательской Библией.
В Дневнике смерть Лоттермана и превращение героя и бунтаря в беглого убийцу очень к месту, но я все же до последнего верила, что Томпсону удастся вытянуть весь роман на столь высокой ноте трагизма, не прибегая к убийству, как к финальному аккорду.
P.S.
Трагедия - это то, что с человеком делает жизнь, и все мы получим смерть в эпилоге, но эпилоги ведь можно и не читать...
Tags: литература
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments