Марго Па (margopa) wrote,
Марго Па
margopa

Перечитывая письма Кафки к Максу

 

«…литературное творчество с долгими  перерывами на отчаяние»

 

Кто б еще додумался, как эти приступы отчаяния преодолеть. Потому что когда счастлив писать, как правило, пишешь полную муть…

И еще: писателю легче быть женщиной. И не важно, что десять раз скажут: «Ну, ноги у тебя в любом случае стройнее твоих стихов», - семью содержать не нужно, а лямку тянуть можно вполсилы. А не так:

«… за эти две недели именно на фабрике я наперекор моим удовлетворенным родителям продвинусь в глубь своего романа. И вообще там буду жить»

Поэтому Кафка и не женился: «хотел и одновременно не хотел»…

«…ты женат на своей жене, но одновременно и через ее голову - на литературе… По-настоящему супруг должен был бы, напротив, если говорить теоретически, хоть и взяв себе вместе с женой весь мир, все же не глядеть мимо жены на мир, с которым он хочет вступить в брак, а через мир видеть свою жену. Все другое для женщины означает мучение…»

Я знаю, что достала тебя уже, но придется потерпеть, это наследственное: мама всегда говорила про папу, что он «женат на своей науке».

 

«…Знал бы ты, как быстро летит время!

Если б оно хоть утекало заметно, как вода, а оно утекает, как масло»

Бывает так, что движения времени не видно. Но город (время) – мозаика судеб тех, от кого отвернулось море (вечность). Вода прочих утекла в землю. Масло Кафки сбито и застыло на века.

 

«…Особенно мне было приятно, что мало кто мог понять, почему именно в этом месте было необходимо упомянуть мое имя. Ведь тогда бы читателю пришлось вернуться к первому абзацу, где говорится о счастье фразы. Тогда бы он обнаружил, что группа имен, завершаемая именем Майринка (как будто свернулся клубком еж), не могла возникнуть в начале фразы, если хочешь, чтобы и следующие дышали. Значит, вставленное сюда имя с открытой гласной в конце спасает этим словам жизнь. Моя заслуга тут невелика»

 

Вечность все расставляет на свои места, Кафка стоит рядом с Гёте, на которого всю жизнь взирал, как на бога… Остальные остались далеко позади. Наверно, все же гласные виноваты, а в имени уже заключена судьба.

 

«…ты никогда не сможешь его окончательно потерять, потому что на первой же хорошей гравийной дороге найдешь его снова, это будет как раз первый хороший камень… Словом, я нашел для тебя ко дню рождения наилучший подарок…»

 

У меня дома целая свалка бесполезных вещей, потому что полезные со временем заменяются другими. И только в таких вот «камешках» живет и хранится душа дарителя…

 

«…Роман так велик, словно я размахнулся писать по всему небу (такому же бесцветному и неясному, как сегодня) и, начав писать первую фразу, тут же запутался»

 

Я поняла, что значат слова «основа моего существования – страх».

Страх не закончить начатое. Страх перерывов отчаяния…

Парень шел впереди по улице в растянутом свитере, размахивая рукавами. И мне подумалось, как здорово жить просто так, ни для чего. Прийти домой, почитать то, что хочешь, а не то, что надо узнать-выяснить-понять или вообще тупо уставиться в телевизор. Никуда не спешить. Не считать дни, не чувствовать времени… 

Когда никто не стоит над душой с плеткой.

«Только не бросай!» - издевались они все, наверно. Что потеряет мир, если я все-таки брошу? Да ничего, он даже не знает обо мне. Но с собой не договоришься, с плеткой ведь стоишь ты сам, не редактор, которому можно сдать халтуру или оттянуть сроки статьи, чтобы попасть не в этот, а только в следующий номер. От себя не отвертишься. Этот странный голос изнутри ничем не заткнуть. И его не волнует, что лето, температура, шумофобия, усталость…

У него в глазах только осень или в лучшем расположении духа – зима.  

Два романа (один – дилогия), 2 рассказа, повесть… в голове и в черновиках. А я занимаюсь чем угодно: сайтом, съемкой видеофильмов под стихи, ловлей облаков… - лишь бы не писать. А потом, как студент перед экзаменом, буду умирать в одну ночь. А сессия моя будет длиться вечно: не успеваешь один роман написать даже на треть, как уже два следующих готовы в голове. Невозможно так жить, но некуда деваться.

 

«…Любовь никак не связана с писанием писем»

 

Тот, кто по-настоящему любит, не умеет сказать об этом. Любовь есть молчание.

И радуга. Когда мужчина смотрит на то, как женщина раздевается, воздух становится розовым, плавится и играет, переливается, как маслянистая пленка на поверхности пруда, отражающая солнечное небо… Набоков видел розовый туман, Хемингуэй чувствовал, как плывет земля. Все видели эту радугу, только называют ее по-разному. Никто не знает, что это такое на самом деле.  Дар огня, который принес на землю Прометей…

 

«Ты – лучшее, что было у меня в жизни», - ключевое слово было. Человеческий язык - неутомим, как лопата: роет и роет чувствам могилы.

Нужно зашить всем рты, и заставить говорить одними лишь прикосновениями.

Где начинаются слова, заканчиваются чувства. Слова всегда опаздывают и потому лгут: пока подбираешь точную формулировку моменту, он уже изменился. Невозможно зафиксировать время в словах,  слова – мертвы, они отнимают цвет, звук, запах, ощущения… Радугу. Все.

Может, поэтому стало так трудно писать?

 

«И только город – невозможно пустой без тебя, вымерли все живые, а по улицам ходят бестелесные призраки» (а ты видел призраков с телами?)

Это я виновата: не стоило посылать тебе фото с отрезанными пальцами, ты сразу догадался о кольце, точно так же, как догадался, что мое составное имя преломляет в себе не одну реальность. Знаю, что больно и хочется порезать пальцы себе, потому что прикасался ко мне ими. Физическая боль глушит душевную.

Но это ваша общая беда: вы все вроде смотрите на меня восхищенно и слушаете внимательно, но никогда не видите и не слышите. А я – живая, я не призрак. И это не жестокость, мне просто больно. Больно знать, что твоя иллюзия, которой ты по утрам подаешь кофе в постель, уже говорит с южным акцентом, а не с моим - северным. А когда я пытаюсь раскрыть вас в себе, вы сопротивляетесь так, словно я ворую у вас ключи от великой тайны бытия. Что ж я молчу, и больше не задаю вопросов, только подмечаю детали.

И мне легче думать, что ты молчишь, потому что какая-нибудь другая белокурая ундина захотела увидеть горы, а не из-за фотки с Бесенком. Ведь думать и говорить можно что угодно: все вокруг – иллюзия.

 

Но знаешь что: их письма будут жить вечно, потому что бумажные (рукописи, как известно, не горят), их можно перечитывать и хранить. Наши же – электронные биты и байты –  разряжаются, перегорают, гаснут. Да, всякое слово эмоционально заряжено, но как-то не так, словно код со временем меняется и перестает подходить к замку.

Ты лучше приходи ко мне во сне, так надежнее.

Сон – это вечная территория безвременья, инфосеть, где хранится все живое.

Хроники Акаши.

 

«…Страх за свою личность… мне действительно присущ и кажется мне весьма естественным, ведь всегда есть надежда, что однажды тебе понадобится «твоя личность» или надо будет ею воспользоваться, так что следует держать ее наготове…»

 

 «Проникновение» (отрывок):

«Никто не принимает нас такими, как есть. Даже если кино об искателях закончится встречей, а не расставанием, они все равно не останутся вдвоем, только вчетвером. Он и его иллюзии о ней, она и ее иллюзии о нем. Они разойдутся по разным кинозалам, один из них будет смотреть комедию, а другой мелодраму или трагедию».

Я больше не снимаю свою жизнь субъективной камерой, я словно постоянно вижу себя со стороны, на общих и средних планах. В бильярд играем вчетвером, а я вижу не троих перед собой, а четверых вместе с собой и откуда-то сверху, словно уже стала лампой над бильярдным столом. Твоими глазами? Ты никогда не подходил ближе среднего…

 

«...но не всегда же бегут, чтобы спасаться, ведь и пепел, который уносит ветром с костра, улетает не для того, чтобы спастись»

 

Иногда бывают случаи отчаяния, беспричинной и безысходной тоски, словно все уже было и никогда не вернется. Какая-то странная боль внутри, но она – не моя. Чужая.

В «Тибетской книге мертвых» есть поверье о вторжении души. Боль ощущается в ранние часы, когда менеджеры назначают встречи на десять утра, а Беса приходится выгуливать в половине девятого (обычно раньше десяти я не просыпаюсь). Он бегает по кустам своей зеленой френдленты, задирает лапку в комментах, а я сижу и плачу на поребрике в пустом дворе. И хочется убежать отсюда далеко-далеко, и чтоб все сначала, но понимаю, что бежать некуда (все есть круг), спасения не существует, и от этого еще тоскливее и больнее.  Почему, почему все происходит именно так?

 

«Прометей»

О Прометее существует четыре предания. По первому, он предал богов людям и был за это прикован к скале на Кавказе, а орлы, которых посылали боги, пожирали его печень по мере того, как она росла.

По второму, истерзанный Прометей, спасаясь от орлов, все глубже втискивался в скалу, покуда не слился с ней вовсе.

По третьему, прошли тысячи лет, и об его измене забыли – боги забыли, орлы забыли, забыл он сам.

По четвертому, все устали от такой беспричинности. Боги устали, устали орлы, устало закрылась рана.

Остались необъяснимые скалы… Предание пытается объяснить необъяснимое. Имея своей основой правду, предание поневоле возвращается к необъяснимому.

 

Правда – бессмысленна, беспричинна и необъяснима. Но всегда повторяется. Как небо каждую весну и лето шлет молнии вместе с грозой на землю (те молнии, что дали когда-то первобытному человеку огонь), так любой внимающий мифу будет пытаться совершить этот поступок вновь, и не важно, кто он: бог, дэв, ангел, титан или всего лишь человек. Смысл - в возвращении.

 

Еще один великий визионер писал о Прометее:

«Поэт - поистине похититель огня» (Артюр Рембо) 
 

 

Tags: lytdybr, Проникновение, литература
Comments for this post were disabled by the author