Марго Па (margopa) wrote,
Марго Па
margopa

«Школа для дураков»

роман Саши Соколова перечитала раз, наверное, в третий (или в четвёртый?). Может, потому что недавно читала трилогию Лены Элтанг, где критики в предисловиях сравнивают её прозу с прозой Соколова. Вспомнилось и потянуло снова. Не знаю, на мой скромный читательский взгляд, до Соколова современным  писателям как до Марса (не писательское мастерство сейчас сравниваю, а попытку заглянуть за кулисы бытия). Не получается сравнивать. То есть, читаешь великолепный текст и снимаешь кино в голове, НО остаёшься на месте  – тем, кем есть (был, будешь), а у Соколова текст переносит во времени и пространстве, не текст, а метафизика слова.
Потому что «Школа для дураков» – не книга даже, а машина времени. Читаешь, и вспоминается прошлое, но не сегодняшним взглядом, а тем, детским.
На этот раз вспомнила бабушку, её губы, накрашенные густой розовой помадой, настолько густой, что губы трескались на лучики, когда бабушка улыбалась. Она умерла десять лет назад, лицо почти стёрлось из памяти, а сейчас вдруг так ярко предстало перед глазами…. И летний солнечный день, когда ходили с ней в «новый район» (наш район был разделён на две части Старая Кукковка и Новая, название произошло от кукушек), а ещё лифты с резиновыми «губами» – такие мягкие накладки на стыке дверей, и можно сунуть палец безболезненно, сейчас-то у них железные – опасные двери. И так каждый раз происходило: читала книгу, а в голове проносились картинки детства, всплывали мелочи и детали, о которых давно забыла.
У Алессандро Барикко в романе «Сити» есть замечательный абзац о «Нимфеях» Клода Моне и взгляде «ничто на ничто», вселенной самой на себя, о неразделимости с миром. А герой Соколова Нимфея говорит следующее: «…они, рододендроны, всякую минуту растущие где-то в альпийских лугах, намного счастливее нас, ибо не знают ни любви, ни ненависти (…), и даже не умирают, так как вся природа, исключая человека, представляет собою одно неумирающее, неистребимое целое. Если где-то в лесу погибает от старости одно дерево, оно, прежде чем умереть, отдает на ветер столько семян, и столько новых деревьев вырастает вокруг на земле, близко и далеко, что старому дереву ( … ) умирать не обидно. И дереву безразлично, оно растет там, на серебристом холме, или новое, выросшее из его семени. Нет, дереву не обидно. И траве, и собаке, и дождю. Только человеку, обремененному эгоистической жалостью к самому себе, умирать обидно и горько».  И кажется, будто роман написан не личностью-индивидуалистом,  а неотделённостью от бытия, чем-то целым, огромным – не общечеловеческим даже, а просто общим, самим миром. Чувствуешь причастность, смотришь взглядом вселенной – самой на себя. И веришь в то, что в любую минуту можно сесть в лодку и поплыть по течению Леты вспять (время ведь из будущего в прошлое течёт, я всегда это знала) т.е. если «взять греби» и упорно грести, доплывёшь до того места, где они «Весело болтая и пересчитывая карманную мелочь, хлопая друг друга по плечу и насвистывая дурацкие песенки, (выходят) на тысяченогую улицу и чудесным образом (превращаются) в прохожих».  
Есть ещё один роман о времени вечности – «Сиддхартха» Гёссе, но это скорее притча «о», а не само «время вечности». Река, где поток лиц сливается в одно, скажи "Ом-м-м!" и станешь всеми и никем.

P.S. ещё почему-то постоянно вспоминалась "Божественная Комедия" Данте, тоже читанная-перечитанная, но только сейчас вдруг подумалось: а почему, собственно, в дантовом христианском Аду текут языческие реки: Стикс, Флегетон, Лета...?
Tags: литература
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments